Оптина пустынь и русское старчество. Энцо Бьянки

Страница для печатиОтправить по почтеPDF версия
М. В. Нестеров. Молчание, 1903 г.

(Слово на открытии конференции в мужском монастыре г. Бозе, Италия)

Возлюбленные митрополиты и епископы, возлюбленные отцы и монахи, светлейшие профессоры, дорогие братья, сестры и друзья!

С великой радостью обращаю к вам приветствие, свое и общины. Мы радуемся вашему присутствию здесь, в Бозе, этому вашему сожительству с братией. Это подлинно благословение от Господа, и мы рады разделить с вами эти дни научного исследования, слушаний, братского диалога, сопоставления ради большего взаимопознания и особенно ради примирения между христианскими Церквами.

С великой радостью мы принимаем здесь значительное число епископов различных Церквей, которых я позволю себе назвать и поприветствовать особо: епископ Феофан Магаданский, делегат Его Святейшества Алексия II Московского Патриарха; епископ Каллист Диоклийский, представляющий Его Святейшество Варфоломея I и Константинопольский Патриархат; митрополит Илия Бейрутский, делегат Антиохийского Патриарха Игнатия IV. Также с нами епископ Ириней Слатинский, посланец Его Блаженства Патриарха Румынского Феоктиста, и митрополит Серафим Германский, от Румынской Православной Церкви, а также – митрополит Емелиан Силиврийский, от Вселенского Патриархата, монсиньор Сотир Феррара, монсиньор Пьерджорджо де Бернарди, который здесь от Епископской конференции Пьемонта, монсиньор Йохан Бонни, посланник понтификальной Комиссии по содействию христианскому единству. Я также рад приветствовать квестора Бьеллы, который своим присутствием хочет означить интерес квестуры к нашей конференции. Всем им хочу сказать: «Добро пожаловать!» – и выразить радость Общины принять их.

Маршрут, ведший нас в эти годы к познанию русской духовности, ко все более осознанной любви к Русской Православной Церкви, через слушание истории ее святости, через братские встречи, через обмен дарами (в принятии дар каждого становится даром для другого), этот маршрут ведет нас в этом году к углубленному раздумью о том, что очень существенно для передачи христианской веры, для жизни во Христе, о духовном отцовстве.

Уже в прошлом году, пройдя вместе «Путями русского монашества», мы увидели, что духовное наставничество неотделимо от внутренней жизни монаха и является краеугольным камнем монашеской общины, святой киновии.

И не только. Духовное отцовство, в частности смиренное служение тех отцов и матерей русского монашества, что описываются в «духовном наследии» старца Паисия, было в России одним из избраннейших инструментов для оживления связи, которая направляет – не формально, а реально – монашеский опыт, конкретный и существенный, стимулирует и укрепляет жизнь всей Церкви, полнокровно участвует в истории.

В истории монашества уже начиная с первого тысячелетия можно приметить два всегда присутствующих полюса, чтоб не сказать две различных традиции, являющие собой связь между монашеством и Церковью вообще. Одна традиция представлена прежде всего отцами пустыни, теми, кто проводил анахоретскую уединенную жизнь в Скиту, в Нитрии, в Келлии и в Вифаиде, что было возрождено в русской «северной Фиваиде» в XIV-XVI веках. Эта традиция характеризуется прежде всего как fuga mundi, некое бегство мира, которое порой рисковало стать бегством от Церкви...

Но в -России всегда была представлена также и другая традиция, в которой монашеская жизнь – духовная сердцевина Церкви. Эта традиция восходит к Пахомию и его киновийным монастырям, с их тесной связью с Александрийским Патриархом. Святитель Василий Великий дал ей теологическое обоснование, сделавшее киновийные общины способными к постоянной и динамичной связи со всей Церковью.

Линия развития Оптиной пустыни, появление в ней отца Моисея и анахоретов из рославльских лесов, которые, будучи призваны в Оптину калужским епископом Филаретом, основали скит не только для того, чтобы продолжить исихастскую жизнь, но также и для того, чтоб быть открытыми общественному служению, помнит пахомианское движение, его понимание монашеской жизни как служения Церкви и людям.

Вопрос, который ученики задавали отцам пустыни: «Отче, скажи мне слово», – будет звучать как обращение бесчисленных русских христиан к монахам Оптиной: «Батюшка, скажи мне хоть что-нибудь, хоть одно слово»...

Оптинский опыт, на протяжении более чем ста лет – от возрождения обители в начале XIX века до эпохи мучеников века XX-гo – стал великим училищем христианской и монашеской жизни, духовным движением, способным дать ответы на вопрошания современного человека.

Великие оптинские святые, канонизированные Русской Церковью в последние годы, были прежде всего людьми, способными слушать, вопрошать слово Божие и посему способными выслушать другого, заметить то, что горело в сердце брата, понять и различить помышления сердечные, взять на себя страдания, даже грехи и тяготы приходивших доверить их.

Что удивляет в образе старцев, так это прежде всего искусство обращать вопросы собеседников и направлять их к самой сути христианской жизни. Это великое мастерство духовных отцов Оптиной – обращение вопросов к главному. Было нормально, когда одни из приходивших в пустыню искали видений, другие устремлялись к небу, иные искали Бога в самоосудительном умерщвлении плоти, в некоем бегстве в божественное, не признающем ничего дебелого, человеческого. Но отцы Оптиной отвечали, что место, где по преимуществу действует Дух Святой, – конкретная повседневная жизнь, человеческие взаимоотношения. Они обращались к смиренному познанию собственного человечества как к месту присутствия Бога, Его милосердия и любви.

Хотел бы обозначить по крайней мере три аспекта в опыте Оптиной, которые представляются мне все еще существенными для нас, живущих сегодня, – три аспекта, требующих осуществления. Мы находим их представленными, при некотором различии оттенков, в духовных творениях всех великих старцев, от Леонида и Макария до Амвросия и его учеников.

1. Во-первых, из опыта старчества в Оптиной становится ясно, что духовная жизнь прививается к жизни вполне человеческой и посему телесной. К жизни во плоти. Как напоминает апостол Павел, «мы ходим верою, а не видением» (2 Кор. 5:7). Итак, христианин не стремится уничтожить человечество, чтоб потеряться в божестве, желает не «совлечься, но облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью. На сие самое и создал нас Бог, и дал нам залог Духа» (2 Кор. 5:4-5).

В связи с этим не удивляют слова лечащего врача старца Макария во время болезни последнего (возможно, это был К. К. Пфель), написанные им одному из скитских монахов: «Только теперь могу сказать, что я видел человека, говорил с человеком. Не знаю, почему я прежде его не видел, а 18 лет знакомства, кажется, могли открыть глаза. Вот как трудно видеть совершенство, а достигнуть до совершенства, я думал, не в натуре человека. Представьте себе теперь мое положение: увидеть человека таким, каким он должен быть. Я чувствую себя нездоровым: так нечаянно увидеть живой образец человека потрясло меня». Своей жизнью Макарий явил человека, каким его задумал Бог, человека, каким Бог его возжелал и каким создал.

Великая человечность старцев, их способность отвечать на вопросы практической, даже домашней жизни – не просто внешняя характеристическая черта. Эта способность рождается из существенной характеристики их христианства.

Только благодаря своему усердию в изучении Писания и Отцов, только благодаря познанию собственного сердца, и прежде всего познанию собственного греха, старцы могли произносить слово жизни применительно к духовному состоянию каждого из их духовных детей. Также и смирение великих оптинских отцов не есть одна из добродетелей, которой они следовали через аскетический подвиг, но проистекает из познания собственного внутреннего состояния, собственного ничтожества, просвещенного и преображенного благодатью и милосердием Божиим.

«Вы находите нужду во мне ко излечению язв ваших, – пишет Макарий одному из своих корреспондентов. – Но что я есмь? прах и пепел, и тож, имеющий много ветхого человека действий. Ищите врачества у премилосердаго Господа нашего Иисуса Христа; язва прободенного сердца Его, любвеобильного, для всех отверста, и всегда готова к омытию греховных наших скверн; токмо не удаляйтесь врача. Просите, ищите, толцыте во врата Его милосердия!».

Старцы направляли своих духовных чад к истинному внутреннему Учителю, к истинному Врачу душ и телес, к истинному духовному Предводителю, так чтобы Христос и Святой Дух управляли сердцем человека. Действительно, Святой Дух ~– вот внутренний Учитель, по учению апостола Иоанна: «Помазание. которое вы получили от Него, в вас пребывает, и вы не имеете нужды, чтобы кто учил вас; но как самое сие помазание учит вас всему, и оно истинно и неложно, то, чему оно научило вас, в том пребывайте» (1 Ин. 2:27).

Только Бог – истинный Педагог, истинный Конструктор... В определенном смысле, духовность прививается к человеческому сердцу от Самого Бога: кто не принял от Бога этого научения, не может вынести истинного света. Если существуют учители-носители божественного света, познавшие Бога, то только потому, что сам Бог открывается их уму, а также уму руководимых ими. В противном случае свет остается ослабленным, недейственным. 2. Подобное осознание духовной жизни христианина требует также надежного, образования, веры осмысленной, питаемой Священным Писанием и святыми Отцами. Необыкновенная издательская активность Оптиной пустыни имеет внутреннюю связь с этим человеческим, и одновременно духовным, требованием.

«Все, что написал вам, не от дел моих, но от отеческих писаний, что нашел по разумению моему нужным для вас, а паче напомнил и себе», – пишет Макарий. Духовная жизнь должна быть напояема от источников великой традиции, начиная со Священного Писания, Далее он говорит: «Читайте духовные книги, творения греческих святых Отцов, и прочих наших церковных учителей. Невозможно скоро научиться всякому художеству, а кольми паче художеству художеств – духовной жизни и исканию спасения». Здесь слышится эхо того требования к духовной жизни, что было когда-то выражено Василием Великим.

Монашество Оптиной было монашеством «ученым» не в смысле эрудиции, но в значении премудрого познания Слова, в слышании, в размышлении, в созерцании, мы на Западе сказали бы – в пережевывании... Это «учение», берущее начало от усердия в изучении слова Божия, содержащегося в Писании, «учение», симфонически исследуемое и испытуемое всем церковным единством, привело в первом тысячелетии к богословию великих Отцов и Вселенских соборов.

3. Наконец, служение старчества не может быть отделено от всей общинной жизни Оптиной. Великие старцы не были отшельниками, они осуществляли свое служение внутри общины. Несмотря на усилия, прилагаемые монахами, стремившимися идти индивидуальным аскетическим путем (а таковых было немало в период основания), служение духовного отцовства появляется как фундаментальная величина для соединения общины в единое целое, а также и как служение общины для всех христиан и для всех людей.

Монашеская община не живет для себя самой, и тем более не живет сама собою. Именно в Оптиной это было наиболее очевидно, и это можно увидеть на примере диалога с интеллигенцией XIX. века. Община монахов живет милостью Божией, но в то же время она послана в мир, ищет быть неким знамением любви Божией к людям.

Думаю, что для возрождения монашеских общин, а также для служения 'этих общин современному обществу именно тема. духовного отцовства является одной из животрепещущих тем Церкви как в России, так и на Западе. Именно это подчеркивал Патриарх Алексий II, рассуждая о необходимости в подлинных старцах, духовных мужах и женах, которые поддерживают великое возрождение русских монастырей в это последнее десятилетие, которые осуществляли бы дело катехизации, основанное на традиции и в то же время способное ответить на вызовы, в том числе социальные, современного мира. И мы должны помнить о том внимании и заботе, которые Патриарх Алексий проявил к духовным отцам, которые порой хотели бы какой-то автономии и даже хотели бы идти каким-то собственным путем, не считаясь с единством Церкви и епископами.

Но также и на Западе чувствуется все большая необходимость подлинного духовного отцовства, поскольку пред лицом чрезвычайного академического и культурного развития христианства часто трудно найти пастырей, способных, прежде всего к рассудительности, способных быть отцами в вере, а не только социальными тружениками.

Быть может, именно это и есть почва для возобновления диалога между Церквами Востока и Запада, если они оставят взаимные упреки, происходящие от различия в опыте и объединят, во исполнение Евангелия, усилия, для того чтобы противостоять вызовам современной культуры и всего современного мира.

Перевод с итальянского иеромонаха Арсения (Соколова)

http://www.sedmitza.ru/text/731863.html